123

Моё

Работаешь на типичной такой американской бензозаправке у хайвея: молодые девчонки примеривают солнечные очки и покупают дешевые сигары в дорогу, путешественники на долгих перегонах закупаются энергетиками и шоколадками, местные трудяги, в насквозь пропахшей навозом одежде и сапожищах с килограмами глины в протекторах, покупают огромные упаковки водянистого американского пива на вечер и лотерейные билетики — living the dream. И галлоны отвратного американского кофе для всех, чтобы никто не ушел обделенным. И пончики. И попкорн в пакетиках. И ограбить однажды могут. Американская классика.

И все хорошо. Вот только зима затянулась, а так очень тебе даже в этой Америке уютно и весело, и среди этих деревенщин очень даже душевно. По-прежнему наблюдаешь за всеми, изучаешь американскость, снимаешь глазами кино.

По дому не скучается; русскость, если не считать акцента, исходит из тебя даже меньше иногда, чем от некоторых американских посетителей, которые могут вдруг воскликнуть: "Подожди-ка, дай вспомнить: "добрый утро"! А по-украински еще: ранок! А! Хаха! Правильно?" Или: "Из Беларуси? Чего это не знаю, конечно, знаю, могу ваших спортсменов перечислить. А вот протесты там у вас: это вы сами, или Путин?" А самой тебе внимание к своей русскости привлекать никак не хочется, как-то просто не надо, и всё.

Но однажды, без объявления войны, в неожиданно теплый, влажный весенний день, когда облака нависают низко, когда почему-то пахнет морем, когда снег стаял за ночь и земля начинает выпускать споры гормонов, и хочется нестись, как Маугли, к мудрому Ка, подносить руки к груди и вопрошать: "Что это такое, что со мною? Это весна, опять? Но давай влюбляться в мужа, так? Чтобы без сюрпризов, пожалуйста"...

И вот в этот неожиданно теплый день вы открываете с напарницей двери заправки настежь, ветер шелестит пакетами чипсов на полках, а из ресторанчика напротив, "Барбекю на дровах", начинает приносить запах шашлыков. Нет, не гриля американского на пропане, не американских говяжьих стейков или ребрышек, а горящего дерева, дыма, шашлыков. И отбрасывает тебя в Крым. Или в Анапу. Как после работы ты ходила сидеть у моря одна, часами, часами, часами. Курила, напитывалась маятником моря, полная им до краев и еще с запасом, в ладошках держала. Но сквозь пальцы просачивалось, море впрок не запасается — это оно специально, чтобы вы оставались на коротком поводке, чтобы к нему все равно возвращались, чтобы тянуло и мучило.

Какая ты была тогда несчастная и счастливая, смелая и молодая, все время чем-нибудь мучимая и влюбленная, а все эти влюбленности, в разное время, уже тикали обратным отсчетом, но ты тогда не знала. И кто-то хрустел галькой, проходя по пляжу в темноте, а из барыжских ресторанов доносился Шуфутинский:
Левый, левый, левый берег Дона
Пляжи, чайки, плесы у затона...


Или "Третье сентября". Или вот это, без стыда признаешься, что самое любимое у него и однозначно очень русское, в том также понимании, что "душевность" в нашем исполнении это чаще всего "накидался уже немного и понесло": "Наливай-поговорим". И сама ты, бегая между столиками в своем уже ресторане, зыркала на музыкантов и артикулировала беззвучно: "Шуфика!" И они кивали, и начинали:
Растолкуй, гитара, мне растолкуй,
Где ты прячешь лихоманку-тоску,
Где пасешь ты табуны неудач,
Да рассказывай, да не плачь ты, не плачь...


И разворачивалось, да. Что там должно разворачиваться — разворачивалось.
И помнишь ты, что это было хорошо. И была ночь, и была молодость: было море.
Запах шашлыков, иногда низкие грозовые тучи над морем, но все равно всегда душные ночи, гормоны в воздухе, и та музыка кабацкая.

И вот это все наваливается вдруг, среди выходного дня на американской заправке, и прямо в солнечное сплетение. Ах, ой!

Но нету при этом никакой печали и тоски вселенской от того, что это не с кем разделить, что "они не поймут", что у нас с ними это не общее. Ведь если бы моя напарница рассказала сейчас: "Эта песня по радио напомнила мне, представляешь, как однажды мы поехали с родителями на Кони-Айленд, и они купили мне хот-дог — сейчас кажется, что он был самый вкусный в жизни — и играла тогда эта старая дурацкая песня, и погода была вот как сегодня... Не знаю, что-то вспомнилось!" — я бы поняла, конечно. Любой бы понял.

Потому что это просто по-человечески, это можно представить, даже не бывав на Кони-Айленде и никогда не слышав эту песню прежде, по смущенной улыбке и влажному блеску глаз можно понять, что это какие-то особенные воспоминания; проникнуться, спроецировать на свои... Я могла бы ими поделиться, своими, сейчас, и меня бы поняли и задали бы много всяких вопросов, и я бы рассказала, что такое "юг", и как по-другому мы жарим мясо на огне, и про пятна лунного света на дышащей поверхности моря, и про Шуфика...

Но мне не надо. Я не хочу. Мне это надо только мое, в моей голове. Моё. Попою сама себе шепотом, пока расставляю газировку в огромном холодильнике:
А эти ночи в Крыму теперь кому?
Я если встречу потом передам ему...


Мне ведь ни в тот юг не надо, ни в те ужасные болезненные метания юности, ни в те несчастные влюбленности. А просто накрыло что-то.

И дома, когда муж пойдет спать, посмотрю свои те фото и послушаю ту музыку. А потом отпустит, отхлынет море. И это тоже хорошо. Когда накатывает хорошо, и когда уходит в берега — тоже. И был вечер, и было утро. И утром отпустило.

14177825187082

Comments have been disabled for this post.